ПОЛОСА 4

Из первых уст

Что снится за решёткой?

Экс-мэру Биробиджана Андрею Пархоменко снова можно общаться с прессой. Биробиджанский районный суд выпустил его из-под домашнего ареста

Мы разговаривали в день его ареста, пока суд находился в совещательной комнате. После возможности пообщаться не было. На заседаниях, где принимались решения о продлении ареста, мы успевали только поздороваться – благо, конвоиры этому не препятствовали. Стоит ли скрывать, что мы хорошо знаем друг друга много лет? Вместе работали над раскрытием преступлений во времена моей службы в Следственном комитете, а его – в милиции. Сейчас у меня, уже как у журналиста, появилась возможность задать Андрею вопросы, ответы на которые покажут, что он в себе сохранил и как изменился, прожив полгода за тюремным забором. Думаю, это интересно не только мне.

– Андрей, что ощущает и переживает полковник милиции и мэр города, оказавшись за решёткой?

– На самом деле ощущений не было никаких. Организм не понимал ситуацию настолько, что, прибыв в двенадцать ночи в следственный изолятор, я заснул, как младенец, и проспал до утра без всяких терзаний. Осознание пришло только на следующий день, и с первой секунды я переживал только за свою семью. Всё остальное меня ни тогда, ни после, ни даже сейчас так не волнует. Резко это всё произошло, я не успел ничего решить, а я к этому не привык. Я привык всё время быть в семье рулевым, на мне всё было построено и завязано. И пока я не увидел, как перестроилась моя жена, какими характером и волей она наделена, голова просто раскалывалась от этого всего. Что касается условий, в которые меня поместили, так это, считаю, Господь Бог послал мне такие испытания. Я в своей милицейской жизни десятки раз закрывал людей в СИЗО города Хабаровска, но я не понимал до конца, куда я этих людей отвожу. Здесь я получил возможность с другой стороны железной двери взглянуть на ситуацию. Удовольствия я от этого не получил.

– А каково к тебе было отношение сотрудников СИЗО и условия содержания?

– Отношение было исключительно корректное, вежливое и уважительное на протяжении всего времени, пока я там находился. Я содержался в «тихом корпусе» – так называют место, где держат людей, совершивших особо опасные преступления, и тех, кто приговорен к пожизненному заключению. Камера – шесть целых и три десятых метра, на двух человек. Вместе со мною сидел чеченец, бывший старший следователь Грозненского УВД. Он был арестован по обвинению за дачу взятки в городе Хабаровске и, к слову, освобождён через полгода в связи с отсутствием состава преступления. К нему отношение было такое же, как и ко мне. В интернете о тюрьмах пишут всякое, как работает «тюремная почта» тоже всем известно. Но я ни разу ничего плохого не слышал о хабаровском СИЗО. Спустя два месяца после моего ареста в камеру разрешили поставить холодильник и телевизор, до этого был только чайник.

– Чем кормят в следственном изоляторе?

– Нормально кормят. Ты же сам знаешь: опера – люди всеядные, так что меня питание устраивало. К тому же мне из дома передавали продукты, их можно было купить.

– Твоё пребывание в СИЗО можно смело назвать «свободным временем». Чем занимался в те дни, когда не проводились следственные действия?

– Я могу с уверенностью сказать, что перечитал всю библиотеку «тихого корпуса». Я прочитал все, какие там были, книги о войне. Нужна была своего рода аккумуляторная батарея, которая заряжала бы меня стойкостью. Я читал о войне и представлял, как относились к тем людям, в каких условиях они жили... Я оглядывался и говорил сам себе: «Андрей, ты находишься в идеальных условиях, поэтому сиди и не рыпайся».

– Пытался ли ты поддерживать спортивную форму, как это всегда делал в обычной жизни?

– У меня была прогулочная норма – минимум двести кругов по двору. Периметр прогулочного двора – 18 метров. Я старался пройти кругов 250 – 300. Фактически каждый день, когда были прогулки, я делал приседания, отжимался от пола. Друзья передали мне футбольный мяч, и мы с сокамерником играли в прогулочном дворе. Девятого августа прошлого года я на тренировке разорвал плечо, лечился в Хабаровске. Потом, когда сидел в следственном изоляторе, делал упражнения, которые мне показал физиотерапевт, и удачно восстановился. Скинул 12 «кило»: был 106, стал 94.

– Нынешний жизненный опыт как-то повлиял на твоё отношение к фигурантам, которых сам когда-то отправлял в изолятор?

– Я не могу сказать, что мои взгляды поменялись кардинально, но пересмотрел очень многие позиции и вообще своё отношение к жизни. Я понял, что дороже свободы нет ничего. Я оценил своё поведение и свои поступки, предшествующие аресту. Мне часто говорят, что я неправильно вёл себя с «большими людьми» и они очень сильно обиделись. Я десятки, сотни раз возвращался к этому вопросу и пытался себя уговорить согласиться с ними, пересмотреть ситуацию, опустить голову, смириться... И сотни раз я понимал, что я не я буду, если так сделаю. Что касается людей, которых я сам сюда отвозил... Сегодня многих из них я даже не закрывал бы. Правоохранительная система сейчас выстроена из расчёта на то, что человек, попав в камеру, сломается и начнёт говорить и о том, что было, и о том, чего не было. Если человек слаб, его могут заставить говорить то, что от него хотят, а не то, что было на самом деле.

– Но ведь и во времена нашей службы такая система существовала...

– Поэтому я и пересмотрел некоторые свои взгляды на жизнь, увидев систему с другой стороны и другими глазами.

– Что снится за железной дверью?

– Сны видел часто, и они никак не были связны с тюрьмой. Снились рыбалка, охота, друзья... Очень часто видел во сне своих родителей.

– Они тебе помогали?

– Мне родители при жизни очень многим помогали. Родители умерли в 2013 году с разницей в 44 дня, мама – в сентябре, отец – в октябре. Их смерть для нашей семьи стала катастрофой. Но то, что они не дожили до всей этой ситуации, это хорошо. Я знаю своих родителей. Мама моя сошла бы с ума сразу, за три дня. Для папы это тоже была бы мегатрагедия, и он тоже умер бы.

– Когда-нибудь всё закончится. С любым результатом. Что дальше? Или пока об этом не думал?

– Я часто об этом думаю. Всё зависит от результата. Не хочу загадывать, но я был лишён любимой работы, а работать я хочу. У меня много энергии, я люблю биробиджанцев, я получал удовольствие от общения с людьми и сейчас могу приносить им пользу. Поэтому, если жизнь даст мне шанс работать с людьми и во благо людей, я им воспользуюсь.

– Может, ты хочешь ещё о чём-нибудь рассказать?

– Без всякой рекламы: я рад, что всё так получилось. Я рад, что отсидел полгода в тюрьме и два месяца под домашним арестом. Как сказала одна моя знакомая, такая школа всегда пригодится. Есть просто феноменальные моменты, которые я никогда не постиг бы на свободе. Так что я на самом деле не жалею ни о чём.

Расспрашивал Александр ДРАБКИН

Зацепило

«Мой финиш – горизонт...»

На минувшей неделе в каждом СМИ нашей области появились сообщения о 34-м полумарафоне «Биробиджан – Валдгейм». На мой взгляд, смелая претензия этого соревнования на статус международного нуждается в пристальном внимании со стороны организаторов.

Это в обыденной жизни две-три секунды большой роли не играют, а для спортсмена они могут быть смыслом забега. Соответственно, точное фиксирование результата и достойные условия для его достижения – главное, что заботит легкоатлетов.

Стартовали в этот день по лужам, что улучшению результатов явно не способствовало. Но если с небесной канцелярией договориться невозможно, то уж другие погрешности в организации при желании устранить было вполне по силам. Участок трассы перед финишем, например, не был ни размечен по обочине, ни ограждён, и потому спортсменам приходилось сбавлять бег из-за любопытствующих и вездесущих мальчишек. Мешал и экипаж ГИБДД, сопровождавший спортсменов на трассе, который неловко пытался припарковаться в конце дистанции.

Там, где должна быть финишная черта, – остатки краски, два красных уголка с надписью «финиш» и два электрокабеля, уложенные в 30 сантиметрах один от другого. Что именно считать финишем?! А ведь для профессиональных бегунов важны даже десятые доли секунды. У нескольких спортсменов время на личных электронных наручных часах не совпало с результатом на таймере. Споры разрешали посредством обычного секундомера. В те времена, когда пробег имени Пеллера ещё не был международным, с ролью стоп-линии вполне справлялась традиционная красная ленточка. Она же добавляла происходящему зрелищности. В этот раз «шоу» не получилось. Неужели бюджет международного мероприятия настолько скуден, что нет денег на ленту, красная цена которой не больше 16 рублей за метр?! И на банку краски, чтобы подновить финишную черту, тоже нет? И, естественно, откуда им взяться, например, на табло с именами участников и их лучшими личными результатами, на приличные премии победителям, на работу комментатора – чтобы объявлял фамилии спортсменов, вступивших на финальный отрезок трассы, и чтобы те, кто бежит, ощущали собственную значимость, а те, кто ожидает спортсменов на финише, могли ориентироваться по времени и действительно ждать своего бегуна. Может, тогда и зрителей у столь помпезного мероприятия было бы больше. Здесь пришлись бы к месту и красочные буклеты с кратким рассказом о герое, в чью честь проводятся соревнования, с фотографиями достопримечательностей области – этакая реклама, чуть-чуть гордости за место, где живём.

Добавлю, что согласно нормативным документам финансирование проводимых на территории России официальных международных соревнований из федерального бюджета предусматривается при условии участия в них представителей не менее десяти стран. Раньше на полумарофон имени Пеллера хотя бы китайские легкоатлеты заявлялись. Но не в этот раз. Самая «далёкая» гостья была из Омска, да и то случайно в участницы записалась. Международность этого пробега представляется мне более чем сомнительной, однако из-за подтвержденного высокого статуса на него нельзя тратить ни областные, ни районные деньги ввиду отсутствия соответствующих полномочий.

Участие в полумарафоне имени героя престижно в принципе. Так, может, лучше гордиться знаменитым земляком в скромном районном или областном масштабе?

Елена КРИВОШЕЕВА